Июнь
Чт
13
2024

Детство, перечеркнутое войной

Война… Время не властно над памятью тех, кого она ранила своим черным крылом, кто выпил до дна ее горькую чашу. Все меньше остается ветеранов Великой Отечественной, ее участников, тех, кто трудился и ковал Победу в тылу. Но есть еще мы – дети войны. Наши первые годы жизни, которые должны были бы стать счастливыми и беззаботными, стали временем страданий и потерь, голода и холода...

В нижнем ряду мой брат Олег и мама Марфа Сергеевна. В верхнем – тетя Анастасия Авхимкова

Наша большая и дружная семья жила в Шклове. Отец Павел Антонович работал главным бухгалтером райпотребсоюза, мама Марфа Сергеевна растила троих детей и подрабатывала шитьем.
Мир и счастье одним махом разрушила война. Отец ушел на фронт, а нас отвезли в деревню к бабушке. В ее большом доме проживали 11 человек: нас с мамой четверо и жена дяди (он также ушел на фронт) с пятью детьми. Но вскоре и в деревню пришли фашисты. Они выгнали нас из дома, а сами поселились в нем.

Мой отец Павел Антонович

Моя детская память сохранила немало моментов из того времени. Они эпизодические, но очень яркие. Так, ранней весной 1942-го мальчишки лет по 10 – 12 играли на улице. Когда мимо проходили полицаи, мой брат выкрикнул, что скоро придут наши и за все с ними рассчитаются. Такой выходки они не стерпели – схватили Олега и бросили в повозку, где уже был подросток. Доехав до моста, один из полицаев выстрелил в него. Настала очередь брата. Но наша мама, которая бежала следом, упала перед негодяями на колени прямо в холодную воду и умоляла отпустить сына. Видно, небеса услышали, и моего брата оставили в живых. Я же до сих пор вижу еще одну картину: на лавке весь в крови лежит убитый подросток, а его мать, рыдая, обнимает бездыханное тело. Огромное горе подломило ту женщину, и вскоре ее тоже не стало.

В самолете на месте стрелка мой отец Павел Гончаров. Подпись гласит: «Петроград. 25 октября 1915 года»

Помню и то, как зимой 1942 – 1943 годов фашисты нас куда-то погнали. Вот мы в Круглянском районе, затем в Толочине… На ночь всех заперли в здании церкви. Утром полицай принес в ведрах баланду из мороженой брюквы и кормовой свеклы. Выдали нам также эрзац-хлеб. Согласно нацистской рецептуре, его компонентами являлись отжимки сахарной свеклы (40%), отруби (30%), древесные опилки (20%) и целлюлозная мука из листьев или соломы (10%). Мама во всем этом находила съедобные крошки и кормила нас. Утром людей согнали за колючую проволоку и начался «отбор»: тех, кого собирались отправить в Германию, – в одну сторону, кого гнать дальше – в другую. Старший брат с четырьмя другими подростками сумел сбежать. А нас погнали дальше. Мне было пять лет, а моему младшему брату Геннадию – только три. Помню, что нас везут в санях, а мама идет рядом. В какой-то момент она, совсем выбившись из сил, присела на край повозки, но к ней тут же подбежал эсэсовец (они всегда сопровождали колонны угнанных людей), достал пистолет и изо всех сил ударил по лицу. Мама упала, обливаясь кровью. Уже после войны она рассказывала, что потом к ней, побледнев, подбежал другой немец, который ехал на полозьях. По всей видимости, он вступился за женщину, что спасло ее от смерти.
…Наступил долгожданный мир. Дом в Шклове, в котором мы жили до войны, сгорел. Отец погиб. Возвращаться было некуда и не к кому. Мы остались у бабушки и, как все советские люди, начали жизнь заново. И она возрождалась в основном через деревню, руками вдов и детей. Нужно было пахать и сеять.
В 1945 году в республику было доставлено более 25 тыс. разных сельскохозяйственных машин, 70 тыс. лошадей, 109 тыс. коров. Но этого все равно было мало, поэтому и в бороны впрягались, и зерно на себе носили. Моя мама и такие же вдовы за «посевком» шли на железнодорожную станцию в Шклов босиком по 25 – 30 км в одну сторону, а обратно несли за спиной еще по 8 – 10 кг ценного груза. Как выживали, где брали силы? Видимо, их держала на плаву ответственность за нас, детей. Эти женщины просто не имели права сдаться. За семенами вместе с матерями ходили и подростки. Мой брат, когда первый раз отправился в такой «поход», оказавшись в Шклове, сразу побежал туда, где когда-то стоял наш дом (до войны мы жили недалеко от станции). Увы, его там ждали только руины. В конце марта 1946 года колхоз отправил моего 17-летнего брата в Ленинград за трактором. Мы одели его в чудом сохранившееся зимнее пальто отца. Увы, домой Олег вернулся уже без верхней одежды: голодный, он был вынужден продать пальто за буханку хлеба – так высоко ценились продукты, которых очень не хватало.

Если бы меня спросили, чего я всю жизнь боюсь, ответила бы одним словом: «Войны!». Этот ужас остался на всю жизнь, и забыть о нем не получается. Пусть всегда на нашей земле будет мир, пусть не будет конфликтов, а во главе угла стоит созидательный труд.

Женщины на погрузке вагонов

Как же много легло на плечи вдов, которым было зачастую всего по 25 – 30 лет! Они не хотели верить похоронкам и продолжали ждать своих мужей. Однажды мама сказала: «Как же я хочу, чтобы ваш отец увидел, каких я вырастила детей!». А сколько мальчиков и девочек лишились всех своих родных? Когда в 1954 – 1959 гг. я училась в Белорусской сельскохозяйственной академии, в комнате общежития нас жило 11 человек, из которых только у меня была мама, остальные – круглые сироты.
Пусть всегда живет память о тех, кто сражался и погиб, кто прошел огненными дорогами войны и выжил. О мальчиках и девочках, лишенных детства, об их матерях, которые трудились день и ночь. Обо всех несгибаемых людях, которые увидели столько горя и выстояли, несмотря ни на что. О них написал Александр Твардовский:

Есть имена и есть такие даты –
Они нетленной сущности полны.
Мы в буднях перед ними виноваты,
Не замолить по праздникам вины.
И славословья музыкою громкой
Не заглушить их памяти святой.
И в наших будут жить они потомках,
Что, может, нас оставят за чертой.

Нина ФИЛИППЕНКО,
почетный ветеран, заместитель председателя
ветеранской организации Кричевского райисполкома

Яндекс.Метрика